Монти Кэнтсин и Контрреволюционный коммунизм

Сегодня мы представляем вашему вниманию выдержку из книги Монти Кэнтсин "Контрреволюционный коммунизм", в которой в весьма интересной форме было проанализировано положение или тезис о революции и революционерах.

"Идея «революции» по своей природе изначально «религиозна» и опирается на неосуществимую абстракцию. Поборники массового преобразования мира должны отказаться от идеи революции и всех других концепций подобного рода, которые относят достижение перемен на неопределенное и отдаленное будущее. Пока мы не искореним идею революции, мы останемся рабами истории.

Диалектика есть мистификация. Только наивный может утверждать, что взаимодействие идей в ходе общественного развития механически приводит к разрешению социальных противоречий. Представления об исторической неизбежности просто смехотворны. Понимание «истории» демонстрирует накопление «противоречий». Их истинность напрямую зависит от логики, которой привык пользоваться наблюдатель.

Замешанные на эмоциях желания отливаются в «социальные теории». Эти теории никогда не были строго «научными». Самая худшая мистификация, придуманная революционерами, — излагать свои программы в «научной» форме. «Революционер» хотел бы показать, насколько мало важнейших обязательств в других теориях по сравнению с «научной мыслью», представленной в «революционной» культуре. Наука — это фашистская идеология. Она увековечивает себя при помощи технической элиты, которая производит «правду» в поддержку капитализма. Наука основывается на ряде ложных предпосылок. Эти допущения остаются относительно неизменными. Наиболее примечательна уверенность науки в законе «причины и следствия». Это не что иное, как искаженная версия капиталистической идеологии «индивидуальности». Она постулирует «индивидуальные причины», непосредственно связанные с индивидуальными «следствиями» в пределах гармоничной вселенной. Хотя на практике эта концепция тщательно разработана, своими корнями она уходит во фрагментарное мировосприятие, свойственное капитализму. Коммунистам следует попытаться коллективизировать «правду» и свергнуть научное «знание», которое привнесло в общество разрушительные технологии и индустриальное рабство.

«Революционеры» связаны лишь с одной системой. Она находится в пространстве их собственного сознания и создает обособленные личности, «управляя» их отчужденностью. Стать «революционером» — значит оказаться вовлеченным в ностальгическую мифологию фашистского толка, что является частью развлекательной постановки «Западного мира». Чтобы достичь изменений, необходимо нейтрализовать все обособленные личности и поддерживающие их структуры и мнения.

«Общество» — это абстракция, с помощью которой этноцентризм реализует себя в местном масштабе. Идея общества, взятая в качестве абстракции, ведет к тому, что человеческая жизнь помещается в удобные и понятные условия продуктивного, восприимчивого дискурса. Контроль над этим дискурсом человеку не подвластен. Чтобы стать частью «общества», нужно усилить индивидуальность, такую же отчужденную, как всякая «конкретно-личная» индивидуальность. Решение о коллективизации власти находится за рамками существования неоригинальных и понятных культур.

Серьезные изменения на местном и общем уровне возможны, и они уже начались".

«Демократический социализм» и анархизм Говарда Зинна

Затрудняясь определить, к какому именно течению принадлежит Говард Зинн, многие современники называет его просто «левым интеллектуалом». Однако в одном из своих интервью Зинн поделился своими взглядами и разъяснил во что же на самом деле он верит. Из этого интервью становится ясно, что Говард  Зинн всё же ближе всего к анархизму, поскольку полностью разделяет принципы свободы индивида и децентрализации. Зинн говорит, что считает целью экономической системы не обогащение определённых кругов, а всеобщее благо, достигаемое при помощи равного распределения богатств («the equalization of wealth»).[1] Кроме того, Зинн является сторонником общества, целью которого будет помощь нуждающимся (при этом не только в границах США), это логически следует из того, что Зинн вообще отрицает государственные границы, стремясь к «глобальному (мировому) обществу» («global society»). Термин «глобализация», столь широко используемый в настоящее время кажется ему недостаточно широким, для описания будущего устройства общества.

Свою смешанную философию Зинн считает симбиозом элементов анархизма, социализма и коммунизма. Зинн считает, что коммунизм следует отделить от исторических условий его существования и рассматривать в его первоначальном марксистском варианте, от социализма Зинн считает возможным взять правительство, демократически избранное, главной задачей которого будет являться распределение ресурсов, для блага всего населения страны. Ценность анархизма видится Зинну в том, что эта идеология  позволяет обществу критически оценивать власть в любом её проявлении.

---

[1] Интервью Говарда Зинна сайту bigthink.com

http://www.youtube.com/watch?v=RF7GoDYEbfQ

Интеллигентная молодёжь в начале ХХ века

А.С. Изгоев в легендарном сборнике статей о русской интеллигенции "Вехи" писал о том, чем же на самом деле отличается русская молодёжь (студенчество) от зарубежной. Примечательно, что факты, на которых автор остановил свой взгляд в начале прошлого века ничуть не утратили своей актуальности и по сей день. Приведём краткую выдержку из его статьи

"Немецкий студент "бурш", с его корпорациями, их глупыми обрядами, шапочками, дурачествами, кнайпами, мензурами-дуэлями и прочими атрибутами, ничего, конечно, кроме чувства презрения, в русском передовом студенте не возбуждает. И, понятно, во всем этом нет ничего привлекательного. Но не надо и тут преувеличивать. Лично я всего только один раз видел пирующих немецких корпорантов. Зрелище не из приятных и отвечающее в общем тому, что о нем пишут. Но должен сказать, что это глупое веселье молодых бычков все же не возбуждало во мне такого тяжелого чувства, как попойки русских передовых студентов, кончающиеся, большей частью, ночной визитацией публичных домов. Самое тягостное в этих попойках и есть эта невозможная смесь разврата и пьянства с красивыми словами о несчастном народе, о борьбе с произволом и т. д. Бурш пьянствует, глупо острит, безобразничает, но он не рядит своего пьяного веселья в яркие одежды мировой скорби. Перевертывая вывески и разбивая фонари, он и сознает, что буянит, а не думает, что протестует против современного строя. У нас же и в кабаках и в местах похуже передовые студенты с особой любовью поют и "Дубинушку", и "Укажи мне такую обитель"...

Казалось бы, у русских студентов мало объективных оснований для столь распространенного взгляда на европейское студенчество, как на расу низшую. И по степени трудоспособности, и по объему выполняемой действительной научной работы, и по чистоте нравов заграничные студенты стоят во всяком случае не ниже наших. Но вот чего у них нет: нашего товарищеского духа и построенной на этом нашей своеобразной студенческой культуры.

Доля истины в этом, конечно, есть. Если чем памятны иной раз на всю жизнь наши университеты, то именно своим молодым товарищеским духом, интенсивной общественной жизнью, которая почти все время держит на высоком подъЁме нервы студента и не дает ему погрузиться в омут личных своекорыстно-карьерных интересов. В известной мере, повторяю, это -- правда. Но в то же время у нас стало как бы общепризнанным и никого не смущающим фактом; что горячий юноша-идеалист, полный возвышеннейших революционных порывов, не успеет получить аттестат зрелости, как мгновенно превращается либо в чиновника-карьериста, либо в своекорыстного дельца. И это обстоятельство заставляет подумать, нет ли чего ложного в нашем студенческом идеализме, приводящем к таким печальным результатам, нет ли там иной раз вместо высокого духовного подъема просто опьянения гашишем временно возбуждающим, но расслабляющим на всю жизнь?

В сборнике статей В. В. Розанова, вышедшем лет десять тому назад под заглавием "Религия и культура", есть несколько блестящих, глубоко продуманных страниц, посвященных русскому студенчеству. Талантливый писатель сравнивает его с древним нашим запорожским казачеством. Студенчество представляется ему в общем укладе нашей действительности каким-то островом Хортицей, со своим особым бытом, особыми нравами. "Для, этого духовного казачества, -- пишет В. В. Розанов, -- для этих потребностей возраста у нас существует целая обширная литература. Никто не замечает, что все наши так называемые "радикальные" журналы, ничего, в сущности, радикального в себе не заключают... По колориту, по точкам зрения на предметы, приемам нападения и защиты это просто "журналы для юношества", "юношеские сборники", в своем роде "детские сады", но только в печатной форме и для возраста более зрелого, чем. фребелевские. Что это так, что это не журналы для купечества, чиновничества, помещиков -- нашего читающего люда, что всем этим людям взрослых интересов, обязанностей, забот не для чего раскрывать этих журналов, а эти журналы нисколько в таком раскрытии не нуждаются, -- это так интимно известно в нашей литературе, что было бы смешно усиливаться доказать это.

Не только здесь есть своя детская история, т. е. с детских точек объясняемая, детская критика, совершенно отгоняющая мысль об эстетике -- продукте исключительно зрелых умов, но есть целый обширный эпос, романы и повести исключительно из юношеской жизни, где взрослые вовсе не участвуют, исключены, где нет героев и даже зрителей старше 35 лет, и все, которые подходят к этому возрасту, а особенно если переступают за него, окрашены так дурно, как дети представляют себе "чужих злых людей" и как в былую пору казаки рисовали себе турок."

Русская Интеллигенция в начале ХХ века

"Любезный друг, пора придти к спокойному и смиренному сознанию, что мещанство - окончательная форма западной цивилизации"

Герцен 1846г.

Много разговоров ходит о том, какова должна быть роль интеллигенции в сложные для государства периоды. Должна ли интеллигенция вставать на защиту интересов народа, или же должна занимать независимую позицию, отстаивая здравый смысл. Здесь автор статьи исходит из того, что в силу своей сути интеллигенция (особенно в России) не принимает сторону Власти. В нескольких коротких постах, на примерах работ выдающихся мыслителей России мы попытаемся понять, почему представители интеллигенции действовали так или иначе в разные моменты жизни страны, а также почему в России извечно возникает противоречия между народом и "самыми умными".

Для начала предлагаем вашему вниманию выдержку из статьи Ильина "О русской интеллигенции":

"Русская предреволюционная интеллигенция не имела за душою того, что могло пробудить и повести за собою этот здоровый государственный инстинкт простого народа. Лишенная в самой себе духовной почвы, она не могла приобрести и общественно-политической почвы в массах; оторвавшаяся от Бога, разучившаяся строить и поддерживать монархическое правосознание, применившаяся к классовым интересам и утратившая от этого национально-государственный смысл, - она не имела великой национальной идеи, способной зажигать сердца, заряжать волю и покорять умы; она не умела верно стоять, бодро идти и крепко вести; она утратила доступ к святилищу народной совести и народного патриотизма; и, суетясь на "политической" поверхности, она была способна только подрывать веру народа в спасительность монархии, правопорядка и частной собственности. 

Перед революцией у нас не было интеллигенции, способной к волевому воспитанию народа; у нас были только "обучавшие учителя", снабжавшие учеников "сведениями"; и наряду с этим - демагоги слева, успешно мобилизовывавшие вокруг себя чернь для переворота, и демагоги справа, не умевшие сделать даже и этого.

То, что интеллигенция говорила простому народу, будило в нем не совесть, а бессовестность; не патриотическое единение, а дух раздора; не правосознание, а дух произвола; не чувство долга, а чувство жадности. И могло ли быть иначе, когда у интеллигенции не было религиозного восприятия родины, не было национальной идеи, не было государственного смысла и воли. Ключ к глубокому и здоровому инстинкту русского простого народа, ключ к его живому духу - был потерян; а доступ к его низким, жадным и свирепым влечениям был открыт и легок.